Брожу ли я вдоль улиц шумных стих

Пушкинские "Стансы" и стоическая философия смерти 170 лет со дня гибели Пушкина Пушкинские «Стансы» «Брожу ли брожу ли я вдоль улиц шумных стих вдоль улиц шумных…», 1829 г. В России в середине XVIII века появились первые переводы всех трех позднестоических авторов: моралистические трактаты и «Нравственные письма к Луцилию» Сенеки Младшего, «Рассуждения», «Руководство» и «Апофегмы» Эпиктета и записки Марка Аврелия. В конце XVIII и в первой половине XIX века Сенеку, Эпиктета и Марка Аврелия читали в основном по-французски. «Стоическая мудрость» доходила до читателей и опосредованно — через популярные пересказы, афоризмы и анекдоты, в изобилии печатавшиеся в русских журналах того времени. Многие постулаты стоической философии так называемые «основоположения» работали одновременно как этические правила и как психотерапевтические средства: они помогали справляться со страстями, мужественно принимать неожиданные повороты судьбы и находить счастье в сознании собственной добродетели. Стоическое самосовершенствование основывалось на методической работе разума, неустанных духовных упражнениях, позволяющих следовать путем добра без внешних вожатых и внешней узды. Идеи и положения философской школы стоицизма, безусловно, обнаруживаются в его стихотворении «Брожу ли я вдоль улиц шумных…», или «Стансы». Для удобства мы будем употреблять заглавие стихотворения «Брожу ли я вдоль улиц шумных. В основе стоической этики лежит принцип неустанного душевного самоконтроля, бодрости и присутствия духа. Стоик стремится постоянно держать в уме основные постулаты так называемые «основоположения» своей философии, «ими руководствоваться, без них не ложиться спать, не вставать, не пить, не есть, не сходиться с людьми» Эпиктет. Верность основоположениям он сохраняет в любой ситуации: «Возьми меня, брось меня, куда захочешь, повсюду мой дух останется спокойным и мирным, довольным тем, что брожу ли я вдоль улиц шумных стих владеет собой и может действовать согласно своей природе и своему долгу» Марк Аврелий. Он не допускает душевной праздности, отдавая свободное время духовным упражнениям, которым не помеха «ни холод, ни зной, ни старость» Сенека. Избегая рассеяния, он сторонится толпы и не боится оставаться «наедине с собой» одно из названий, закрепившихся за записками Марка Аврелия : «Человек, если ты кто-то, и один гуляй, и с самим собой беседуй, и не прячься в хоре» Эпиктет. Если же уединение невозможно, он находит убежище «внутри себя» Марк Аврелий ; «Тогда и уходи в себя, когда тебе приходится быть в толпе» Сенека. Образ человека, остающегося «наедине с собой» посреди окружающей его суеты, дан в первой, экспозиционной строфе «Стансов»: Брожу ли я вдоль улиц шумных, Вхожу ль во многолюдный храм, Сижу ль меж юношей безумных, Я предаюсь моим мечтам. Тема сосредоточенного размышления проходит через весь пушкинский текст, опираясь брожу ли я вдоль улиц шумных стих троекратное повторение: «Я мыслю: патриарх лесов…»; «Уже я думаю: прости! »; «Привык я думой провождать». Во второй строфе назван предмет этих размышлений — идея неизбежности смерти: Я говорю: промчатся годы, И сколько здесь ни видно нас, Мы все сойдем под вечны своды — И чей-нибудь уж близок час. Открывающая внутренний монолог героя формула «я говорю» напоминает прием разговора с самим собой. Молчаливая беседа с самим собой так называемый soliloquium занимает важное место в брожу ли я вдоль улиц шумных стих практике: ведя ее, стоик добивается упорядочения внутренней речи, проверяет свою верность основоположениям и проникается ими. У Марка Аврелия о ней напоминают частые вводные фразы: «Следует говорить себе утром, когда встаешь ото сна. »; « Говори себе также. »; «О каждом деле, за которое берешься, спрашивай себя. Не только способ организации внутренней речи героя «Стансов», но и сам предмет ее может быть связан со стоицизмом: размышление о неизбежности смерти входит в стоическую психотехнику «предрассуждения о невзгодах» praemeditatio malorumцель которой — подготовить человека к возможным ударам судьбы, и прежде всего к смерти. «Пусть смерть, ссылка и все, что представляется ужасающим, будут перед твоими глазами каждый день; особенно смерть; и у тебя никогда не будет никакой низкой мысли и никакого чрезмерного желания» Эпиктет. Чтобы понять закономерную неизбежность индивидуальной смерти, стоики учат рассматривать ее на фоне конечности всего сущего: «Взгляни, как скоротечно время, подумай, как коротко ристалище, по которому мы бежим так быстро, посмотри на весь человеческий род, единым сонмом, с самыми малыми промежутками, — хоть порой они и кажутся большими, — поспешающий к одному концу: тот, кого ты считаешь погибшим, только предшествует тебе. Все мы связаны общим уделом: кто родился, тому предстоит умереть» Сенека ; «Все, что ты видишь, скоро погибнет. Те, кто увидит, как оно гибнет, скоро погибнут и сами» Марк Аврелий. Этот же комплекс мотивов обнаруживается в процитированной выше второй строфе «Стансов». Отметим, что строка «И сколько здесь ни видно нас» перекликается с риторическими формулами «Размышлений»: «ничто из того, что ты видишь»; «то, что ты видишь»; «все то, что ты видишь» Марк Аврелий ; ср. В аврелианском варианте медитации о смерти особую роль играет мотив зрения: философ специально «настраивает» взгляд, приучая себя повсюду находить знаки скорого и неизбежного распада: «О каждом из окружающих тебя предметов помышляй вначале, что он уже распадается, что он изменяется, разлагается исчезает; наконец, что в нем столько же жизни, сколько и смерти». Мотив зрения, связанный с идеей предвидения смерти, много раз повторяется в черновиках «Стансов» и брожу ли я вдоль улиц шумных стих в окончательный текст: Гляжу ль на дуб уединенный, Я мыслю: патриарх лесов Переживет мой век забвенный, Как пережил он век отцов. Но в окружающем мире герой Пушкина ищет не признаки распада, а свидетельства краткости собственной жизни. Это позволяет ввести в текст «Стансов» устойчивую тему стоической медитации — тему неизбежности забвения: «Через малое мгновение ты будешь не более, чем горсть праха, скелет имя, и даже не имя. Да и что такое имя? Шум, звук» Марк Аврелий. Важную часть техники «предрассуждения о невзгодах» составляют упражнения, подготавливающие к потере близких. Эпиктет советует: «когда ты испытываешь привязанность к чему-то, то не относись к этому как к чему-то такому, что не может быть отнято, но относись как к чему-то такого рода, как горшок, как стеклянный кубок, чтобы, когда они разобьются, ты, помня, чем они были, не впадал в смятение. Называй зловещим и то, что сжаты колосья. Это ведь обозначает гибель колосьев. Брожу ли я вдоль улиц шумных стих я место уступаю: Мне время тлеть, тебе брожу ли я вдоль улиц шумных стих. В отличие от Эпиктета, пушкинский герой пророчит скорую смерть не ребенку, а самому себе. Две следующие строфы перекликаются со стоическим правилом постоянной готовности к смерти: «Неизвестно, где тебя ожидает смерть, так что лучше сам ожидай ее везде» Сенека. С этим правилом соединилась практика ежевечерней исповеди-самоотчета, которую римские стоики заимствовали у пифагорейцев: «Всем нам неумолимая неизбежность судеб поставила некий предел, но никто из нас не знает, близко ли он. Настроим же душу так, словно мы дошли до конца, чтобы всякий день быть в расчете с жизнью. Кто каждый вечер заканчивает дело своей жизни, тому время не нужно» Сенека. День каждый, каждую годину Привык я думой провождать, Грядущей смерти годовщину Меж их брожу ли я вдоль улиц шумных стих угадать. И где мне смерть пошлет судьбина? В бою ли, в странствии, в волнах? Или соседняя долина Мой примет охладелый прах? Идея предугадывания судьбы также находит соответствие в стоическом учении. Стоики верили в гадание; это было частью их веры в промысел — мировой разум, который является первопричиной всего и определяет все, в том числе индивидуальную человеческую судьбу. Ни промысел, ни судьбу нельзя изменить, поэтому главная польза гадания в том, что оно позволяет подготовиться к будущему и спокойно встретить любые неожиданности. Идея готовности к принятию своей судьбы проходит через весь пушкинский текст, начиная с первой черновой строфы: Куда б меня мой мятежной Ни мчал по. Следую не мешкая, На все готовый. Покорных рок ведет, влечет строптивого. Одновременно строка «Куда б ни повела судьбина» является автоцитатой из стихотворения «19 октября» «Роняет лес багряный свой убор…», 1825 : Куда бы нас ни бросила судьбина, И счастие куда б ни повело, Все те же мы: нам целый мир чужбина; Отечество нам Царское Село. Поздние стоики разделяли две родины — «малую», где человек родился, и «большую», с которой он связан разумным началом: «Два государства res publicas объемлем мы душою: одно поистине общее publicaвмещающее богов и людей, где мы не глядим на тот или на этот угол, но ходом солнца измеряем пределы нашей гражданской общины, и другое, к которому мы приписаны рождением» Сенека. В стихотворении «19 октября» Пушкин отказывается от «большой» родины стоиков ради полемического восхваления «малой». Это же противопоставление судьбы, влекущей человека по свету, и человеческой привязанности к «родимому пределу» есть и в «Стансах»: И хоть бесчувственному телу Равно повсюду истлевать, Но ближе к милому пределу Мне все б хотелось почивать. Здесь герой единственный раз отказывается принимать волю промысла. Стоический аргумент против желания брожу ли я вдоль улиц шумных стих похороненным на «малой» родине «бесчувственному телу равно повсюду истлевать» и уступительная интонация всей строфы только подчеркивают осознанность этого отказа: понимая, что со стоической точки зрения привязанность к месту погребения — неразумие и слабость, герой не хочет от нее отступить. Это нарушает правильный строй стоической медитации, но одновременно и «оживляет» ее: описание «предрассуждения о смерти» приобретает черты индивидуального психологического опыта. В заключительной строфе «Стансов» узнается стоический взгляд на смерть как на вечный процесс обновления, часть гармонического замысла природы: «Конец жизни — не более, чем изменение. Так захотела всеобщая природа, устроившая все так хорошо и так разумно»; «. А то, что полезно миру, всегда своевременно и всегда прекрасно», а потому и встречать свою смерть следует с радостным смирением: «…прожить в согласии с природой то немногое время, что нам осталось, а когда пробьет час ухода, уйти мирно и кротко, как зрелая оливка, которая, падая, благословляет выносившую ее землю и благодарит породившее ее древо» Марк Аврелий. И пусть у гробового брожу ли я вдоль улиц шумных стих Младая будет жизнь играть, И равнодушная природа Красою вечною сиять. Публикация подготовлена по материалам статьи из кн. Продолжение следует Наталия МАЗУР.

Смотрите также:
  1. Деревня quot Храни меня, мой талисман quot.

  2. Все они стоят в первом лице, что подчёркивает субъективность, замкнутость, индивидуальность мысли поэта.

Написать комментарий

:D:-):(:o8O:?8):lol::x:P:oops::cry::evil::twisted::roll::wink::!::?::idea::arrow: